Архив сайта
Январь 2020 (24)
Декабрь 2019 (31)
Ноябрь 2019 (30)
Октябрь 2019 (31)
Сентябрь 2019 (30)
Август 2019 (34)
Календарь
«    Январь 2020    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Аннотация: В работе характеризуются адыгские общества XVIII-XIX вв., расположенные в горной зоне Черкесии. Рассматриваются особенности географии региона, проблемы влияния ландшафта на локальную идентичность горцев Западного Кавказа. Исследуется социально-политическая ситуация в горных обществах, формы демократических институтов и проблемы их устойчивости. Изучаются отличительные черты военной организации горцев, опиравшейся не только на военно-феодальную элиту, но и на рядовых общинников. Отмечается особый консерватизм горских обществ, их привязанность к месту проживания и последствия этих явлений.

Ключевые слова: Черкесия, Западный Кавказ, локальная идентичность, ландшафт, горцы, демократия, демократические институты.

Abstract: This work provides an insight into the Adyghe societies of the 18-19th centuries living in a mountain zone of Circassia. Features of geography of the region and impacts of a landscape on local identity of Western Caucasus mountaineers are examined. The socio-political situation in mountain societies, forms of democratic institutes and problems of their sustainability are investigated. The study is carried out on distinctive features of the military organization of mountaineers leaning not only on military and feudal elite, but also on ordinary community members. Special conservatism of mountain societies, their attachment to the place of residence and consequences of these phenomena are noted.

Keywords: Circassians, Western Caucasus, local identity, landscape, mountaineers, democracy, democratic institutions.


Зарема Цеева: Фактор ландшафта в становлении локальной идентичности горцев Западного Кавказа





























Локальную идентичность традиционно считают одним из уровней территориальной идентичности. В свою очередь, территориальная идентичность – это некая субъективная социально-географическая реальность, переживаемое и/или осознаваемое чувство принадлежности человека к определенному пространству, месту непосредственного проживания. Она связана с установками восприятия, интерпретации и оценки определенным образом социальных событий и явлений. Локальная идентичность, как и национальная, может быть существенной опорой для индивидуума в возможности определять собственное положение в системе социального пространства. Она проявляется в формировании определенной системы ценностей и норм поведения жителей территории, в чувстве принадлежности к местному сообществу. Также локальная идентичность может реализовываться через сопричастность малой родине, особенностям ландшафта и климата, значимым историко-культурным событиям, экономической специализацией территорий и уровню социально-экономического развития. Это может быть также идентификация с особыми реальными или приписываемыми чертами коллективного поведения [1].

Сообщество, локализованное в определенном пространстве, всегда имеет особую специфику, сложившуюся, подобно мозаике, из целого ряда факторов. Так, по словам Л.Н. Гумилева, «отношение к природе не совпадает у земледельца и кочевника; восприимчивость к чужому или способность к культурным заимствованиям в Европе была выше, чем в Китае, равно как стремление к территориальным захватам, стимулировавшее крестовые походы; русское подсечное земледелие было проще и примитивнее виноградарства Сирии и Пелопоннеса, но при меньших затратах труда приносило баснословные урожаи; языки, религия, искусство, образование – все было непохоже, но в этом разнообразии не было беспорядка: каждый уклад жизни был достоянием определенного народа. Особенно это заметно по отношению к ландшафтам, в которых создавались и обитали этносы» [2: 37].

В этой связи представляется весьма актуальным исследование влияния ландшафта на становление локальной идентичности ряда субэтнических групп адыгов, известных по источникам XVIII-XIX вв. Это важно, поскольку самоидентификация на уровне субэтнической группы на протяжении длительного времени являлась значимым фактором исторического развития адыгского этноса. Существенность данного обстоятельства для адыгского общества отмечали многие иностранные наблюдатели. Так, по словам французского автора Дюбуа де Монпере, «тысячи интересов раскололи этот народ на множество независимых племен и родов, ревниво относящихся друг к другу, ревниво оберегающих свою свободу…» [3: 438].

Территория Черкесии, земли адыгов, в XVIII-XIX вв. занимала обширные пространства Западного Кавказа и Центрального Предкавказья. В этот период Черкесия находилась в состоянии феодальной раздробленности и включала в себя ряд самостоятельных областей, где сложились два разных типа организации власти. Так, в областях Кабарда, Темиргой, Бесленей, Бжедугия, Хатукай и в ряде других земель высшая власть принадлежала верховным феодалам-князьям. В Натухае, Шапсугии и Абадзехии управленческие функции осуществляло народное собрание. В исторической литературе утвердились особые названия для этих двух типов обществ: «аристократические» и «демократические» [4: 123]. Территория перечисленных областей практически совпадала с границами расселения адыгских субэтнических групп.

«Аристократические» субэтносы занимали равнинные и предгорные территории Северо-Западного Кавказа и Центрального Предкавказья. «Демократические» же субэтносы – шапсуги, натухайцы и абадзехи – селились в основном на южных и северных склонах Большого Кавказского хребта, примыкающих к Черному морю. Таким образом, одной из важных особенностей обществ с различным политическим устройством являлась их географическая локализация.

Проблема истории возникновения в горной зоне Черкесии указанных субэтнических подразделений до настоящего времени полностью не раскрыта и носит дискуссионный характер. Источники не позволяют исследователям дать ответ на вопрос о точном времени появления этнонимов «шапсуги», «абадзехи» и «натухайцы» среди населения Западного Кавказа.

Сведения о натухайцах появляются в 30-х гг. XVIII в. Первые упоминания о шапсугах фиксируются в турецких источниках начала XVIII в. Кроме того, русские источники начинают сообщать об этой субэтнической группе адыгов с 40-х гг. XVIII в. [5: 25].

Однако достаточно поздние сведения о шапсугах в источниках вовсе не означают, что это было новое субэтническое образование, появившееся на данной территории только к XVIII в. Ведь к жизни в горах люди приспосабливались тысячелетиями и, по словам французского исследователя – представителя исторической школы «Анналов» Ф. Броделя – им приходилось рассчитывать в основном на самих себя, производить все самим. Земледелие в горах – это тяжкий и неустанный труд многих поколений. «Здесь приходится обрабатывать каменистую почву вручную, удерживать землю, которая оседает и сходит вниз по склонам,… складывать для нее загородки из камней… Если остановиться, горы вернутся к своему первобытному состоянию и все придется начинать сначала» [6: 50]. Сами природные условия гор диктуют людям образ жизни. «Общество, цивилизации, экономика – все здесь носит консервативный ... характер» [6: 40].

Эти утверждения полностью иллюстрируются примерами из хозяйственной практики горных адыгов. Суровая среда обитания западно-кавказских горцев нуждалась в иных подходах к агротехнике, сопряженных с большими усилиями, чем на равнине. Им было известно террасное земледелие на склонах, которые обрабатывались коллективными усилиями. Нередко почва возделывалась вручную из-за невозможности использования в условиях сложного рельефа тяглового скота и плуга [7: 46]. Это предопределило, в свою очередь, высокую значимость сельской общины как в экономической, так и в социальной жизни горных адыгов [8: 617]. Кроме того, у шапсугов получило развитие полиструктурное садоводство с выходом на уникальную форму – лесосады [7: 47-51], которые не зафиксированы ни у большинства других адыгских субэтносов (кроме горных), ни у родственных абазин и абхазов.

Еще более красноречивым доказательством древних корней горных адыгов в своем географическом пространстве являются события, произошедшие после завоевания Черкесии Российской империей. По окончании Кавказской войны горная территория (откуда по замыслу российского военного командования были выселены все адыги) стала зоной масштабного бедствия для вновь прибывших поселенцев, водворенных сюда по указанию властей империи. Источники отмечают многочисленные факты катастрофических неудач в хозяйственном плане в процессе колонизации Западного Кавказа новым населением [7: 6, 8]. Это был тот самый случай, когда победители страдают не менее побежденных, поскольку, по словам Л.Н. Гумилева, для реализации своих успехов они обязаны были адаптироваться к новым условиям, а это означало ломку собственной природы [2: 245]. Особенно плачевной была ситуация в горах Причерноморья, на бывших землях Шапсугии. Именно отсутствие знаний о природных условиях и невозможность приспособиться к жизни в горах были причиной серьезной гуманитарной катастрофы среди колонистов, пришедших сюда из других географических широт. Об этом впоследствии докладывали представителям российских властей многочисленные агрономические комиссии, призванные разобраться в ситуации с неудачной колонизацией. В отчетах многих из них повторяется мысль о том, что система хозяйствования адыгского населения в горах являлась результатом опыта многих поколений, веками проживавших на данной территории, и была идеально приспособлена к местным условиям [7: 77-78 ].

Перечисленные факты дополняются данными лингвистики, согласно которым именно шапсугский диалект адыгского языка является самым древним как по звуковому и лексическому составу, так и по морфологическим особенностям [9: 193]. Всё это дает основание полагать, что шапсугский субэтнос сложился гораздо раньше, чем появились письменные свидетельства о нем.

Следует отметить, что в XVIII в. впервые источники упоминают абадзехов тоже как «вольных черкесов», т.е. у них не было института княжеской власти [4: 123], как у шапсугов и натухайцев. Абадзехи как субэтнос, скорее всего, уже существовали до XVIII в., возможно, под другим названием, или же о них просто не знали иностранные авторы, писавшие об адыгах в более раннее время. Это объясняется их расселением в труднодоступных горных местах и замкнутым образом жизни. Есть мнение, что иностранные путешественники и торговцы боялись углубляться в горы и поэтому, очевидно, не были знакомы с их жителями – абадзехами. На самом деле горы отгораживают население от внешнего мира. Горы, отмечает Ф. Бродель, «внушают равнине уважение, но одновременно и суеверный страх. Путешественник пытается обойти препятствие, двигаться по мере возможности по ровному месту, от долины к долине…» [6: 37, 38, 46]. И даже если ему приходится рано или поздно проходить через горы, порой пользующиеся дурной славой, он старается не задерживаться там. То же самое, по мнению этого французского автора, происходит и с историками [6: 37, 38]. Поэтому отсутствие ранних письменных источников о горных субэтнических группах адыгов не может указывать на их позднейшее формирование.

Укрытые неприступными скалами и лесами, западно-кавказские горцы имели достаточно устойчивую возможность для сравнительно безопасного (насколько это было достижимо в условиях феодального общества) развития. Горные адыгские сообщества, отстаивая свою независимость успешнее, чем равнинные, создали мощный анклав со значительными людскими ресурсами. Источники свидетельствуют о серьезном усилении демографического и военного потенциала горных субэтнических подразделений. Черкесы из равнинных обществ подвергались большей опасности при нападении враждебных соседей. В противоположность им субэтносы, находившиеся в состоянии естественной изоляции в горах, могли значительно быстрее наращивать собственный потенциал, постепенно расширяя зону своего влияния [10: 22-23]. Очевидно, в XVIII столетие горные группы адыгов вступили, уже имея статус «демократических». Ни в одном из известных источников XVII – начала XVIII вв. нет прямых указаний на наличие в рассматриваемых областях института монархической власти верховного феодала.

Выход демократических сообществ за пределы своих прежних этнических границ осуществлялся в двух направлениях: на северо-запад – к Тамани и на юг – в Абхазию. Причем экспансия территории соседних этнических групп носила социальный и идеологический характер. Ряды горцев пополняли, как правило, те, кого привлекали социальные доктрины, провозглашаемые «демократическими» горными обществами. Это могли быть люди, искавшие убежища, в том числе и от прессинга феодальной элиты.

В Европе убежищами для таких людей были города, где, как гласила средневековая пословица, сам «воздух делал человека свободным». А на Западном Кавказе «дух свободы» гораздо сильнее ощущался в горных обществах, нежели на равнинах. Оберегать от посягательств феодалов свои социальные устои, основанные на самоуправлении, горожанам Европы помогали крепостные стены. В Черкесии же эту функцию выполняли отроги Большого Кавказского хребта, окружавшие относительно изолированные от внешнего мира долины горных рек. Данное географическое пространство стало местом формирования обществ с иным, чем на равнинах, социальным устройством, основанным на демократических принципах и упразднившим ряд прерогатив феодальной аристократии. Ряд исследователей полагает, что формированию демократических общественных структур способствует именно горный ландшафт. Так, Ф. Бродель, подчеркивая особое демократизирующее влияние гор, писал: «Во многих местах Старого света горы не только естественные преграды, но одновременно социальный барьер, убежище, где нивелируются слои общества, приют народоправства и крестьянских «республик» [6: 46-47].

Автор XIX в. Н.Л. Каменев отмечал, что к абадзехам примкнуло много крестьян из других адыгских субэтнических групп, а также абазинских крестьян [11: 107]. Очевидно, отсутствие княжеской власти способствовало массовому бегству населения из соседних обществ в Шапсугию. Благодаря приему множества беглецов численность шапсугов значительно возросла [12: 404].

Согласно обычаям Черкесии, любой странник, желавший укрыться в каком-либо адыгском обществе, должен был заручиться покровительством со стороны известного и авторитетного лица из числа местного населения. Также этой личностью мог выступить любой из свободных членов общины. В этом случае при необходимости покровитель мог обращаться за помощью к членам своего рода или клана. Адыгский автор XIX в. С. Хан-Гирей высказал собственный взгляд на процессы, происходившие в шапсугском обществе. Он отмечал, что, в отличие от дворянства, не желавшего родниться с теми, кто не принадлежал к элите, простой народ принимал в свой круг каждого пришельца, как бы усыновляя его. Пришелец присягал на верность клану, в который он вступал, а клан, со своей стороны, давал клятву охранять безопасность своего нового члена. Таким образом клан увеличивался, а его члены, объединенные взаимовыгодными соглашениями и клятвами, составляли прочный союз, каждый член которого обретал силу при помощи соприсяжников. Подобные связи были достаточно прочными, и клан не мог совершенно распасться или расслоиться. По мнению С. Хан-Гирея, именно в этих обстоятельствах «должно искать причину развития понятий народа о свободе, следствием которого был упадок влияния и власти дворянства» [13: 468].

В Кабарде, Бесленее, Темиргое, Бжедугии, Хатукае вся земля была разделена между высшими сословиями, а символами централизованной власти являлись аристократические законодательные собрания во главе с князьями. Области же Натухай, Шапсугия и Абадзехия представляли собой совокупность множества мелких самоуправляемых общин, в которых земля передавалась по наследству и принадлежала тем, кто ее обрабатывал [14: 139, 152-153]. До определенного периода свободные крестьяне (тфокотли) «демократических» адыгских обществ были вынуждены считаться с политическим доминированием собственного дворянства. Феодальная элита имела более широкие (по сравнению с крестьянскими массами) права в сфере общественного управления, военного руководства, уголовного права и этикета. Однако и здесь крестьяне временами переходили в наступление, ограничивая прерогативы своей аристократии. У абадзехов, по некоторым источникам, это произошло еще в XVII в., когда они истребили у себя знать [14: 139, 152-153].

Возможно, именно массовое бегство крестьян из равнинных «аристократических» обществ в горные «демократические» становилось одной из важных причин противостояния этих двух общественных укладов. Борьба горных и равнинных образований была одним из главных векторов, определявших расстановку политических сил в Черкесии в XVIII-XIX вв. до ее вхождения в состав Российской империи. Адыгские княжеские династии «аристократических» обществ, контролировавшие главным образом равнинные территории Западного и Центрального Кавказа, стремились встроить во властную пирамиду и горские общества. Однако черкесским князьям так и не удалось подчинить себе западно-кавказских горцев. Свободное крестьянство Натухая, Шапсугии и Абадзехии ревниво оберегало свою независимость и традиции самоуправления от покушения равнинных князей. Адыгские «демократические» сообщества неоднократно оказывали ожесточенное сопротивление феодальным дружинам. Отголосками этой борьбы являются старинные песни и предания, в частности, о битве в ущелье Ощнау [15: 52-56]. В них повествуется о сражении между абадзехами и войском кабардинских князей, пытавшихся навязать горцам свою власть. Предание сообщает о победе свободолюбивых абадзехов, не пожелавших подчиняться князьям. Исследователи адыгского фольклора датируют предание и песню об этой битве не позднее, чем XVII в. [16: 77-78].

Таким образом, источником силы горских обществ являлась их социальная доктрина и система ценностей, в которой крестьянин чувствовал себя более свободным и защищенным общественными устоями. Это обстоятельство позволило объединить разрозненные кланы горцев и новых пришельцев с равнин в несколько крупных образований с элементами демократического управления в горной зоне Западного Кавказа: Шапсугию, Абадзехию и Натухай. Однако подобные явления характерны не только для горных социумов Кавказа.

Исследователь В.А. Коротаев отмечает, что почти во всех концах света в доиндустриальную эпоху горские общества имеют ряд сходных черт. «Первое, что бросается в глаза при знакомстве с их политической организацией, – это удивительное сходство некоторых базовых характеристик большинства горских сообществ в самых разных концах Ойкумены Старого Света… повсюду при естественном многообразии политических форм мы находим некоторый горский «общий знаменатель» [17: 19].

Одной из важнейших характеристик горских обществ этот исследователь считает более позднее (по сравнению с большинством равнинных сообществ) включение в процессы политической централизации относительно процессов общекультурной эволюции. Для горских сообществ, находившихся по многим базовым культурным и экономическим параметрам примерно на одном уровне развития с жителями равнинных территорий, в большинстве своем характерен существенно менее высокий уровень политической централизации. Как правило, их отличает гораздо более высокий уровень общинной автономии. Зачастую с этим фактором тесно связана более высокая степень развитости и сложности самих общинных структур. Нередко это суверенные общины с развитой внутренней структурой, объединенные зачастую в различные рыхлые конфедерации [17: 19]. Именно такую картину, как уже было отмечено выше, мы наблюдаем у горцев Черкесии [14: 139].

Другая важнейшая характеристика этого «горского знаменателя» – относительный «демократизм» горных сообществ. Масса полноправных общинников в подобных социальных организмах совершенствует свой контроль над политическим центром, превращаясь в «граждан» [17: 19].

Однако сама по себе констатация факта демократизирующего влияния гор на общественное устройство еще не объясняет причин данного явления.

На наш взгляд, в основе условий, определивших развитие демократических институтов в горах Западного Кавказа, лежали, прежде всего, особенности военной организации горских сообществ. Ведь демократия, – по образному выражению Бенджамина Франклина, – «это пространство договорённости свободных, вооружённых мужчин». Без серьезного военного опыта у крестьян-общинников демократические тенденции в горских адыгских обществах не могли бы проявиться столь интенсивно.

В «аристократических» адыгских социумах военно-политическое руководство осуществляла феодальная элита, состоявшая из воинов-всадников разных степеней знатности во главе с князем. Дворянство этих сообществ ревностно относилось к попыткам крестьян профессионально заниматься военным делом. Знать стремилась всеми средствами закрепить свою монополию на военное лидерство. Например, есть сведения, что крестьян лишали возможности иметь боевого коня, который был знаковым и престижным атрибутом воина [18: 47].

В отличие от равнинных адыгских политических образований (где в системе военной организации безусловное лидерство принадлежало всаднической элите), в горных социумах рядовые общинники могли с успехом самостоятельно участвовать в силовых акциях без санкции аристократии. Условия горной местности не позволяли знати, притязающей на главенство в обществе, в полной мере использовать здесь кавалерию в качестве ударной силы. Весьма эффективными среди неприступных скал могли быть и горцы-пехотинцы, успешно оборонявшиеся от конных воинов и навязываемых ими принципов. В то же время крестьяне «демократических» горных сообществ не были ограничены в праве владеть верховым конем. Поэтому горцы-общинники составляли ту силу, которая могла бросить вызов феодальной военной аристократии.

У причерноморских адыгов существовали как аристократические, так и крестьянские военные сообщества, заключавшие между собой корпоративные договоры о военном сотрудничестве (т.н. соприсяжные братства). Функционирование системы договорных обязательств, доминирующих над родственными, по-видимому, нашло свое отражение в способе военной организации адыгских «демократических» обществ, отмеченном авторами XVIII-XIX вв. Этим способом был специфический род договоров о военной взаимопомощи между различными фамилиями и кланами. Особенным являлось то, что они облачались в форму искусственного родства. Сами адыги говорили о древности существования подобных институтов [8: 560, 562-563].

Данный военно-социальный механизм мог достаточно успешно нести возложенные на него функции, имея дублирующие корпорации воинов. При наличии внешней угрозы существовавшая в Натухае и Шапсугии система союзов между вольными кланами и аристократами обеспечивала мощную взаимную силовую поддержку. Есть сведения о конкуренции между военными лидерами из числа феодальной элиты и незнатными предводителями [19: 357-450; 8: 553], что говорит о высоком авторитете последних. Противопоставление военной мощи широких слоев свободных крестьян профессиональным воинам-дворянам создавало известный баланс сил, не позволяющий аристократам удерживать безусловное политическое лидерство в горских обществах. Претензиям аристократии на привилегии в принятии властных решений и на часть крестьянских доходов общинники могли противопоставить силу собратьев по «мечу и оралу», объединенных в вольные общества, а также труднодоступность горных селений.

Горы мешали не только политической централизации: оказывая определенный изолирующий эффект на защищенные ими общины, они во многом препятствовали превращению их в центры локальной цивилизации [17: 20-21]. Горные хребты встают даже на пути у распространителей религий [6: 41-42]. Известно, что суровые природные условия в горах способствуют формированию особой ментальности у людей, их населяющих. Сознание горцев весьма консервативно. Их убеждения тверды, как скалы, потому их очень трудно поколебать. Лишь необычайно настойчивые религиозные проповедники достигают успеха среди жителей гор. И прежде чем горцы проникнутся новой верой, пройдут столетия [6: 40]. Горный мир мог оставаться чужд религиям, господствующим среди населения соседних низменных равнин. Серьезные перемены (в том числе восприятие новых вероучений) происходят в жизни горцев гораздо медленнее. Однако при определенных обстоятельствах среди горцев могут появиться многочисленные, хотя и не совсем преданные сторонники новой веры, а горы могут превратиться в прибежище еретиков или крайне благочестивых фанатиков. В то же время в горах прочно удерживаются чародейство и мистические культы – наследие архаичных религиозных представлений [6: 42].

Поэтому можно говорить и о некой специфике религиозного сознания жителей горных областей в различных культурах, и об общих тенденциях в процессе усвоения мировых религий у разных народов, объединенных тем, что они – гордые, непокорные и свободолюбивые горцы. Тем же, кто хотел властвовать над горными обществами, нужно было все время подчинять их, завоевывать снова и снова [6: 42].

Так, например, больше всего трудностей встречали распространители ислама в Черкесии именно в горной ее части. Доисламские верования господствовали в некоторых горных районах Западного Кавказа почти до середины XIX в. [20: 507-511]. Заботясь прежде всего о хорошем урожае и сохранении независимости, адыги-горцы не вникали в сложности религиозных учений: при помощи магических действий и жертвоприношений они просили милости у природных стихий и языческих божеств [3: 449-450]. Даже в XX в. исследователи фиксировали в нескольких шапсугских селениях, вернувшихся на свои прежние места проживания в горы Причерноморья, обширный пласт архаичных верований, сосуществующих с исламом [21: 206-213]. И в наши дни в среде горных шапсугов можно наблюдать выраженные проявления такого религиозного синкретизма. В то же время, именно в горной Абадзехии в годы Кавказской войны получил распространение мюридизм – воинствующее течение ислама, целенаправленно привнесенное на Западный Кавказ наибами Шамиля – имама Чечни и Дагестана [22: 83]. Таким образом, можно говорить о весьма противоречивых чертах религиозного сознания западно-кавказских горцев. Однако в целом не только в этой сфере, но и во всем образе их жизни преобладали консервативные тенденции.

Причины консерватизма горских сообществ опять-таки кроются в особенностях ландшафта, изолирующего их в определенной степени от внешнего мира. По мнению Л.Н. Гумилева, «культурный облик изолированного этноса без мощного вмешательства посторонних сил (завоевания) относительно стабилен, потому что каждое новое поколение стремится воспроизвести жизненный цикл предшествующего, что и является культурной традицией данного этноса» [2: 238]. Ф. Бродель, рассматривая социальные очертания горных районов Средиземноморья (куда он включал и Черноморский регион), отмечал их защищенность и стабильность в обеспечении продуктами и полезными ископаемыми [6: 40]. Эти наблюдения вполне справедливы и для горных социумов Черкесии, локализованных в узких долинах небольших горных рек. Каждая община, проживавшая в горном ущелье, была, по сути, автономным социальным организмом. Поэтому жители горных районов до определенного периода не испытывали необходимости в активных контактах с внешним миром и даже воспринимали его враждебно.

Одним из видов проявления подобной враждебности являлось занятие причерноморских горцев морским разбоем. Пиратский промысел с античных времен перманентно фиксировался источниками у жителей горной зоны Черноморского побережья Западного Кавказа. Пиратство существовало у многих народов, живших в подобной географической зоне, где суровый ландшафт изобилует множеством крутых лесистых склонов, резко обрывающихся в море, где нет удобных гаваней для причаливания крупных судов [23: 99-100]. Т. Лапинский, описывая географию черкесского побережья, подметил: «Эти берега как будто созданы для контрабандной торговли и для пиратов» [24: 51]. Пиратские суда черкесы прятали в устьях множества рек, впадающих в Черное море [23: 99-100]. Причины, генерировавшие пиратство, очевидно, лежали за пределами простой экономической выгоды, поскольку, как уже отмечалось, горские общества обеспечивали себя всем необходимым для автономного существования. На наш взгляд, морской разбой порождался иными мотивами, нежели перспективой захватить добычу с чужого корабля.

Представляется, что западно-кавказские горцы, веками проживавшие на стыке двух ландшафтов – горного и морского – расценивали море как продолжение своей территории. Дальняя видимость со скал позволяла визуально отодвинуть границы условных морских владений на значительное расстояние. Естественно, вторжение чужого судна в прибрежные воды могло психологически отождествляться с посягательством на их суверенную территорию. Горец, чей менталитет сформировался на фоне обостренной идеи охраны отвоеванного у природы пространства, отвечал эскалацией военной активности на вызов, потенциально исходящий со стороны чужеземных кораблей. На протяжении веков и даже тысячелетий единственно возможным способом закрепления своего суверенитета на воде являлось военное мореходство (в том числе и пиратство). Морские набеги для небольших горских сообществ Западного Кавказа были, пожалуй, самым доступным способом контроля над прилегающей к их владениям морской акваторией с целью защиты независимости. Поэтому иноземные корабли могли автоматически становиться объектами нападения [23: 101]. Само участие в пиратских акциях оказывало серьезное влияние на социальные устои прибрежных горских обществ. Рядовому горцу-пирату не нужен был боевой конь в качестве символа принадлежности к элитной воинской касте. Он, как и его собратья по промыслу, не нуждался в разрешении «сверху» для начала своих экспедиций.

Совместные походы по морю на гребных галерах сплачивали жителей причерноморских горных долин, будь они даже из разных социальных слоев. Морские воины вместе гребли на одной галере навстречу неизвестности, имея равные шансы погибнуть или прославиться. Показывая себя в походах в качестве удачливых воинов, горцы-простолюдины повышали собственную социальную значимость [23: 101]. Это в определенной степени уравнивало их с членами экипажей, имевшими благородное происхождение. А военная добыча, награбленная во время пиратских акций, была не только и не столько источником материальных благ. В глазах общества она приобретала значение социального отличия и выполняла важную знаковую функцию, подчеркивающую мужество и отвагу воина.

Вовлечение все большего числа рядовых уроженцев горских сообществ в морские набеги приводило к размыванию влияния аристократии в среде причерноморских адыгов. С одной стороны, демократические принципы горцев находили свое дальнейшее развитие в организации пиратских рейдов. С другой – кооперация равноправного пиратского экипажа на море приводила к влиянию подобной военной организации на общественное устройство западно-кавказских горцев. В этих условиях демократические общественные институты горцев получали дополнительную поддержку. По словам Тойнби, «…на суше, как и на море, дружба оказывается более существенным элементом, чем родство, а приказы избранного и наделенного полномочиями лидера – более авторитетными, чем подсказка обычая и привычки. Фактически из группы судовых экипажей, объединившихся для завоевания…, родились городской магистрат и идея городского самоуправления» [25: 235], то есть, демократические институты. Таким образом, контакт с морской стихией через занятие пиратским промыслом являлся дополнительным фактором демократизации для горских обществ Западного Кавказа. Очевидно, этот демократический импульс переходил и на северные склоны хребта к абадзехам, граничившим по горам с жителями Черноморского побережья.

Но вместе с тем, следует еще раз подчеркнуть, что активное участие адыгов побережья в морских набегах не было доминирующим видом их повседневной деятельности. Именно мирный крестьянский труд на долгие века сделал земли горной полосы Западного Кавказа источником пополнения пищевых ресурсов для соседних регионов Средиземноморья. Через торговые пункты на Черноморском побережье столетиями на экспорт шла пшеница и другие продукты питания [26: 23-29].

По-видимому, вышеперечисленные условия природного и социального характера, длительное время являвшиеся константными, генерировали прочные и на протяжении многих веков незыблемые демократические тенденции в управлении горскими обществами. Поэтому можно говорить об устойчивых стереотипах сознания и поведения, отличавших западно-кавказских адыгов-горцев от их собратьев с равнин и предгорий. Личность адыгского свободного общинника в горах Черкесии была в некотором роде универсальной. Человек мог активно участвовать в военных акциях на суше и на море, а возвращаясь домой, включаться в земледелие, скотоводство, ремесло и торговлю. Такие разнообразные формы деятельности образовывали весьма активных субъектов социума. Они имели возможности как для наращивания своего экономического потенциала, так и основания для отстаивания своих прав на более свободную жизнь, насколько это было вообще возможно в феодальную эпоху. В этом плане весьма показательны представления об идеальном муже прославленной красавицы из Абадзехии Четаовой Хасас. Отвергая предложение руки и сердца, сделанное ей князем Асланчерием Болотоковым, она сказала, что хочет видеть своим мужем того, кто одинаково хорошо владеет и тяпкой, и ружьем. Чтобы он мог обрабатывать свой надел земли и, услышав о начале битвы, откладывал в сторону тяпку, брался за ружье и воевал вместе со всеми, а домой возвращался с синими от пороха губами [27: 68].

Другой важнейшей чертой ментальности западно-кавказских горцев была крайняя привязанность к своему ландшафту, той «малой родине», где они родились и выросли и которую готовы были защищать до последней возможности. Очевидно, эта приверженность к земле была основана на колоссальном труде многих поколений предков, вложенном в освоение горного ландшафта. Жители предгорий и равнин, в отличие от горцев, могли периодически менять места проживания и землепользования, исходя из хозяйственных и иных соображений. У горных адыгов не было такой возможности ввиду ограниченности площадей, пригодных для поселений и занятий сельским хозяйством. Они не допускали мысли о возможности покинуть свои родные ущелья, где им дорог был каждый клочок земли, освященный многовековым опытом предков и политый их потом.

Весьма показательным в этой связи является и тот факт, что в ходе Кавказской войны наиболее длительное и упорное сопротивление натиску Российской империи оказывали горские общества Западного Кавказа. Во время переговоров о возможности признания адыгами российской власти, состоявшихся в 1861 г. между прибывшим на Кавказ императором Александром II и депутацией горцев, последние в качестве одного из условий принятия подданства выдвигали просьбу оставить их в горах. «Прикажите, Государь, и мы все готовы свято исполнять всякие ваши повеления, мы будем строить дороги, укрепления, казармы для войск ваших, и клянемся, что будем жить с вами в мире и согласии. Только лишь не выселяйте нас с тех мест, где родились и жили отцы и деды. Отныне мы эти места, наравне с войсками вашими, будем защищать от врагов до последней капли крови нашей… Не выселяйте только нас и смотрите на нас, как и на остальных ваших верных подданных», – просили горские депутаты [28: 79]. Однако императора убедили в необходимости очистить горную зону от адыгского населения, и горцы продолжили заведомо обреченное на поражение отчаянное сопротивление, поскольку не видели иного выхода [28: 85-111]. Как подметил Л.Н. Гумилев, «…иногда люди предпочитают доблестную гибель добровольному самоуродованию ради сохранения жизни, которая в этом случае теряет для них всякую привлекательность» [2: 249]. Именно это и произошло с адыгами, которые не захотели подчиниться распоряжению российских властей и покинуть родные горы. Подавляющее большинство их было либо истреблено, либо насильственно выселено в Османскую империю в ходе последних лет завоевания Западного Кавказа.

Таким образом, фактор ландшафта, расположенного на стыке моря и горной системы повлиял не только на особенности хозяйственного уклада горских обществ, но и на социальные и политические отношения. Именно данный тип ландшафта создавал условия, формировавшие особые личностные качества у насельников горных долин. Удивительным образом сочетая в себе ярко выраженное свободолюбие и консерватизм, они стали творцами демократических социальных институтов и воспрепятствовали установлению централизованного управления монархического типа в горных обществах Западного Кавказа. Особая же привязанность к своему ландшафту во многом обусловила бескомпромиссное сопротивление адыгов-горцев натиску Российской империи в период Кавказской войны и предопределила принятие ими решений военно-политического характера.

Литература:

1. Морозова Е.В., Улько Е.В. Локальная идентичность: формы актуализации и типы [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.politex.info/content/view/509/30/
2. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. – М.: «Издательство АСТ», 2003. – 548 с.
3. Монпере Ф.Д. де. Путешествие по Кавказу, к черкесам и абхазам, в Колхиду, Грузию, Армению и в Крым // Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII-XIX вв. / Cост., ред. пер., введ. и вступит. ст. В.К. Гарданова. – Нальчик: Эльбрус, 1974 (Далее – АБКИЕА). – С. 435-457.
4. Гарданов В.К. Общественный строй адыгских народов. – М.: Наука, 1967. – 331 с.
5. Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII – нач. XIX вв. – М., 1974. – 275 с.
6. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. – М.: Языки славянской культуры, 2002. – 496 с.
7. Клинген Н.И. Основы хозяйства в Сочинском округе // Старые черкесские сады. Ландшафт и агрикультура Северо-Западного Кавказа в освещении русских источников. 1864-1914 гг. / Сост., вступ. ст. и прим. С.Х. Хотко. – М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 2005. – Т. 2. – С. 6-98.
8. Лонгворт Дж. Год среди черкесов // АБКИЕА. – С.531-584.
9. Керашева З.И. Особенности шапсугского диалекта адыгейского языка // Керашева З. И. Избранные труды и статьи. – Майкоп, 1995. – Т.1. – С. 193-336.
10. Люлье Л.Я. Историко-этнографические статьи. – Киев: Укрвузполиграф, 1991. 56 с.
11. Каменев Н.Л. Бассейн Псекупса // Кубанские войсковые ведомости. 1867. – № 14.
12. Бларамберг И.Ф. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа // АБКИЕА. – С.353-434.
13. Хан-Гирей С. Бесльний Абат // Хан-Гирей С. Избранные труды и документы. – Майкоп: Полиграф-ЮГ, 2009. – С. 467-515.
14. Кажаров В.Х. Адыгский феодализм (XVI-XVIII вв.) // Адыгская (черкесская) энциклопедия. – М.: Фонд им. Б.Х. Акбашева, 2006. – С. 130-168.
15. Адыгэ орэдыжъхэр / Зэхэз. КIэрэщэ Т. – Мыекъуапэ: Адыгнациздат, 1946. – 157 н. (Старинные адыгские песни / Сост. Т.М. Керашев. – Майкоп: Адыгнациздат, 1946. – 157 с.).
16. Аутлева С.Ш. Адыгские историко-героические песни XVI-XIX веков. – Нальчик: Эльбрус, 1973. – 228 с.
17. Коротаев А.В. Горы и демократия: к постановке проблемы // Восток. – 1995. – № 3. – С. 19-22.
18. Интериано Дж. Быт и страна зихов, именуемых черкесами. Достопримечательное повествование // АБКИЕА. – С. 43-52.
19. Губжоков М.Н. Культура адыгов // История Адыгеи с древнейших времен до начала XX в. – Майкоп, 2009. – Т. I. – С. 357-450.
20. Белл Дж. Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837, 1838, 1839 гг. // АБКИЕА. – С. 458-530.
21. Ан Б. О пережитках родовой религии шапсугов // Религиозные верования адыгов: хрестоматия исследований. – Майкоп, 2001. – С. 206-213.
22. Чеучева А.К. Магомет-Амин и адыгское общество середины XIX в. // Вестник Адыгейского государственного университета, серия «Регионоведение»: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология». – Майкоп: Адыгейский государственный университет, 2013. – № 2. – С. 82-92.
23. Цеева З.А. Социокультурные аспекты западнокавказского военного мореходства в античную эпоху // Вестник Адыгейского государственного университета, серия «Регионоведение»: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология». – Майкоп: Адыгейский государственный университет, 2015. – № 2. – С. 97-104.
24. Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. – Нальчик: Эль-фа, 1995. – 463 с.
25. Тойнби А.Д. Постижение истории. – М.: Прогресс. Культура, 1991. – 736 с.
26. Тюльпарова Е.Б. Средневековые источники о развитии сельскохозяйственной культуры на Северо-Западном Кавказе // Информационно-аналитический вестник АРИГИ. История, этнология, археология. – Майкоп: «Меоты», 2004. – Вып. 8. – С. 23-31.
27. Брантов З. Абадзехский сказ / Сост., подгот. текстов, научн. редакт., коммент., вступ. ст. А.К. Чеучевой, И.К. Брантовой. – Майкоп: ОАО «Полиграф-ЮГ», 2014. – 344 с.
28. Эсадзе С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. – Майкоп: «Меоты», 1993. – 120 с.

Вестник науки АРИГИ №12 (36) с. 186-195.
 (голосов: 1)
Опубликовал admin, 5-05-2018, 17:35. Просмотров: 313
Другие новости по теме:
Северный Кавказ – зона древних контактов горцев с населением соседних терри ...
А.Д. Панеш: Развитие адыгской государственности (конец XVIII-40-е гг. XIX в ...
Отказ от выборов глав республик на Кавказе тормозит развитие народов регион ...
Черкесская государственность: Система власти и общинного самоуправления убы ...
Вассалитет как базовый принцип социальной и ментальной структуры адыгского ...