Архив сайта
Июль 2019 (15)
Июнь 2019 (12)
Май 2019 (12)
Апрель 2019 (17)
Март 2019 (16)
Февраль 2019 (24)
Календарь
«    Июль 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Аннотация: В статье на примере сказания «Талъэустэныкъо», которое рассказывает о любви девушки Химсад к главному герою произведения, приводится ряд примеров, демонстрирующих демократические взаимоотношения, предположительно, 30-х годов XIX столетия между представителями свободного сословия Черкесии. Присутствует в повествовании и образ князя, который также принимает активное участие в описываемых событиях. На основании анализа дается заключение о том, что демократия была присуща всем слоям тогдашнего общества.

Ключевые слова: адыгский фольклор, Татлеустэныко, Химсад, князь, Абадзехия, Натухай, Убыхия, Шапсугия, Хасэ, Адыгагъэ, Хабзэ, черкесская демократия.

Abstract: In article on the example of stories "Tuyauterie", which tells about the love girls Chemcad to the protagonist of the work, contains a number of examples of democratic relationships, presumably, the 30-ies of the XIX century between the representatives of the free bar Cherkessia. Present in the narrative and the image of the Prince, who also takes an active part in the events described. On the basis of the analysis given the conclusion that democracy was inherent in all sectors of contemporary society.

Keywords: Adyghe folklore, Atleastonce, Chemcad, Prince, Abadsekhia, Natukhai, Ubykhia, Shapsugia, Hase, Adygaghe, habze, Circassian democracy.


Аслан Шаззо: Некоторые штрихи к черкесской демократии в сказании о Татлеустэныко





























Произведения адыгского фольклора всегда несли в себе мощный мировоззренческий, философский, нравственный заряд, необходимый для своего времени. Они как столпы подпирали гуманитарную надстройку общества – Адыгагъэ, были пропитаны этой идеологией, служили законодательными актами института Адыгэ Хабзэ. Без них, без их осмысления, трактовок, без их понимания и принятия народ не мог осуществлять самых простых действий, не говоря уже о полуторавековом противостоянии многократно превосходящему противнику.

Хранил и преумножал произведения устного народного творчества адыгов институт «джэгуакIо» [1: 15-16]. Это были труппы профессионалов, каждую из которых возглавлял свой сочинитель музыки и текстов, они кочевали из местности в местность, из гостиной в гостиную. Именно гостиные с приездом очередной труппы «джэгуакIо» превращались не только в место отдыха селян, что было естественно, но и в своеобразные университеты, где легенды, притчи – даже те, что имеют тысячелетнюю историю, при детальном анализе получали современную трактовку.

Сочинитель обладал практически неограниченными правами в выборе темы, оценки тех или иных событий, роли людей, участвовавших в них. С другой стороны, он обязан был объективно показывать события, даже в том случае, если кто-либо из влиятельных особ выглядел не «должным» образом, и его необходимо было подвергнуть критике. При этом никто не был в праве не только на преследования сочинителей, но и на обвинение их в предвзятости, необъективности или еще в чем-то подобном.

В целом сочинители в исторической Черкесии выполняли функцию современной прессы в обществе, где, как и они сами, так и демократия присутствовали во всех, в том числе и в так называемых феодальных обществах.

И, учитывая данное пояснение, попробуем проанализировать на предмет демократии одно из произведений адыгского фольклора, которое причисляется к устной литературе, более того, является одним из ее шедевров.

Сказание «Татлеустэныко» [2: 325-331] – очевидно, произведение, созданное в XIX веке. На этот период указывают многие признаки, содержащиеся в нем, главным из которых является социальный строй общества описываемого времени.

Обратим внимание, герой сказания – Татлеустэныко – среднего достатка селянин, который тем не менее ни от кого не зависит, ни в юридическом, ни в материальном плане. Он, например, неожиданно уезжает в неизвестном направлении сроком на один год. И один этот поступок показывает его полную свободу от обязательств перед властью, в данном случае феодальной.

Подобную самостоятельность низших слоев граждан Черкесии можно объяснить тем, что, во-первых, Хасэ, то есть народовластие, а также Хабзэ, свод неписаных законов, по сути демократических, у предков черкесов существовали и в пору глубокой древности. Достаточно сказать, что Хасэ упоминается в самых ранних сказаниях о нартах, где примером может послужить сказание «Нартхэм ядышъэ мыIэрыс» («Золотая яблоня нартов») [3: т. I, 21].

Важно учитывать и то обстоятельство, что в последней четверти XVIII столетия в четырех землях Западной Черкесии – Шапсугии, Убыхии, Абадзехии и Натухае сословия князей и дворян практически полностью перестали существовать. Историк А. Бижев вслед за М. Покровским считал, что данные изменения наступили в результате «торговой революции» [4: 140-165]. Однако можно полагать, что причина несколько специфичней. Решения по упразднению сословий могли приниматься на разных уровнях местных Хасэ этих территорий.

Как бы то ни было, власть оказалась в руках народа. Попытка реванша в Бзиюкской битве, которая была предпринята почти через 20 лет и поддержана знатью близлежащих владений бжедугских князей, которых, в свою очередь, подстрекала царская Россия, не принесла дивидендов. А это уже вынудило аристократов других черкесских земель дать своим подопечным дополнительные права, чтобы предупредить их уход в стан освободившихся.

События, которые описываются в сказании «Татлеустэныко», происходят, очевидно, в одной из княжеских земель. На это указывает не только присутствие в повествовании образа князя, но и вполне лояльное отношение к его персоне самого повествователя, чего никак нельзя было бы ждать от «мятежников». Традиции демократизма и нетерпимости к сословному делению крепки даже и доныне, скажем, среди шапсугов, как здешних – прикубанских и причерноморских, так и зарубежных в местах их компактного проживания в Передней Азии.

По времени описываемые в сказании события отдалены поколениями не только от Черкесской «революции», но и от Бзиюкской битвы. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что князь, успев забыть о своем «небесном» происхождении, ищет союза с девушкой из простого сословия. И окружающими такой его выбор не воспринимается как случай из ряда вон выходящий. Более того, князь, несмотря на то, что он родовит, богат, имеет послушную челядь, не решается перехватить инициативу у своего соперника даже в сватовстве, где умыкнуть невесту, казалось бы, дело обычное.

И еще одна деталь датирует время описываемых событий – это нападение русского отряда на аул, где живут герои, а также успешное отражение этого нападения, подчеркнем, силами одного аула.

Суммируя все сказанное, можно сделать вывод: события, описываемые в сказании «Татлеустэныко», относятся к тому времени, когда любой гражданин Черкесии был более свободен, чем его прежний господин. Когда кольцо блокады царских войск вокруг Черкесии, ее западной части, не было еще сомкнуто, а князья и дворяне, благодаря этой блокаде, пока не успели вернуть свои утерянные привилегии. То есть это 30-е годы XIX столетия – время расцвета черкесской демократии, хорошо описанное европейскими путешественниками.

Само название сказания – «Татлеустэныко» должно указывать на то, что Татлеустэныко и есть главный герой произведения. Между тем он, как действующее лицо, фигурирует в сказании только в его начале. О нем говорится, что он живет без родителей, видим мы его в сцене с мальчиком, через которого Химсад передала парню, что хотела бы встретиться с ним, видим мы его в ее девичьей, при ее «умыкании», в ожидании мести со стороны пятерых братьев девушки, во время его отъезда, возвращения через год, в сцене с женой в своей кунацкой, в закадровом бое и гибели. Все перечисленные моменты в общем объеме повествования занимают лишь небольшую часть.

Другая, наиболее значимая часть событий связана с Химсад. Она после гибеди мужа живет в течение года в его доме, затем по настоянию отца возвращается к себе, к ней снова сватается князь, она дает согласие, но с условием, что в течение последующего года ни он не войдет в ее комнату, ни она в его. И так вплоть до ее самоубийства.

То есть, с точки зрения нынешнего понимания литературы классическим главным героем должна была стать Химсад, которая активно действует в разворачивающихся событиях с самого начала и до самого конца, оказывая наиболее сильное воздействие на аудиторию своей гибелью. И вообще для современного литературоведения «Татлеустэныко» – это история о трагической любви в ее, казалось бы, чистом виде.

Вместе с тем, нельзя не обратить внимания на то, что в сказании нет враждующих сторон, из-за которых, собственно, эта любовь и гибнет. Нет, кажется, и предмета для конфликта, и там, где он мог возникнуть, например, в сцене, когда братья Химсад намереваются отомстить «обидчику» – все разрешается миром. Нет даже упоминания о любви – ни это слово, ни его однокоренные слова не употребляются на протяжении всего повествования.

Вместе с тем из событий, описанных в сказании, явствует, что на их развитие накладывает отпечаток нечто другое, более сильное. Например, это обнаруживается в том факте, что даже всеобщая вооруженность мужчин служит миру. Изначально братья были готовы не считаться с правом сестры на свой выбор супруга, «продать» ее князю. Она перечеркнула их планы. И когда события пошли не по ранее намеченному сценарию, братья схватились за оружие. Но старший из них напомнил: «Если с той стороны может быть лишь один убитый, то с нашей – все пять». И это включило в действие институт старшинства, один из главных в своде Адыгэ Хабзэ, что вернуло происходящее в лоно демократических отношений.

Однако кровь все-таки льется. И чтобы подтвердить для себя главное: в чем неизбежность ситуации и отчего произошла трагедия с Химсад, – нужно вернуться к началу анализа.

Адыгские произведения устного народного творчества, созданные в XIX столетии, и должны довольно сильно отличаются от предыдущих. Это вполне естественно, если учитывать социальные изменения в обществе, которые произошли накануне. Своеобразие ситуации в Черкесии, ее народовластия заключалось в том, что прежняя элита как в освобожденных от нее землях, так и в княжеских передавала полномочия своей смене относительно мирно. А Бзиюкская битва – из ряда ужасных недоразумений.

Консолидирующим фактором здесь, видимо, выступала не только традиционная демократия, но и внешняя сила, т.е. сама Русско-Кавказская война. Как бы то ни было люди типа Татлеустэныко, проявив преемственность, переработали, обогатили Адыгэ Хабзэ рыцарским кодексом феодальной верхушки – Оркъ Хабзэ и создали качественно новый вариант, который оказался пригодным для всего консолидированного общества.

Именно поэтому, видимо, в произведении в роли главного героя рассматривается лишь Татлеустэныко, на которого ориентированы в своих поступках все задействованные персонажи.

В связи с социальными изменениями в жизни не мог не появиться и новый вид конфликта в произведениях устного народного творчества. Он вытеснил, точнее, видоизменив, вобрал в себя практически все известные ранее его виды, кроме, пожалую, конфликта, возникающего в борьбе с внешним врагом. Не стало конфликта сословного, между отцами и детьми, между мужчиной и женщиной и т.д. Их заменил конфликт иного уровня, может быть, более бескомпромиссный, чем все предыдущие вместе взятые. Условно его можно назвать так: конфликт внутреннего соответствия героя критериям Адыгагъэ, установкам Адыгэ Хабзэ.

Разумеется, и продажа, и похищение девушки, пусть даже с ее согласия, были неприемлемы для норм новой морали свободного человека. Это могло быть пережитком старой школы рыцарства – Оркъ Хабзэ, когда знатный юноша в соответствии со степенью своей родовитости и доблести, а также с учетом привлекательности девушки пригонял, скажем, табун лошадей той или иной численности в качестве вознаграждения за свою невесту. А если не добивался желаемого этим, то лихо умыкал избранную.

Татлеустэныко, думается, столкнулся с ситуацией, когда был вынужден преступить закон, образцом выполнения которого до этого выступал. Сделал он это во имя того, чтобы не случилась еще большая несправедливость – «продажа» Химсад князю.

Однако данное обстоятельство отнюдь не снимает ответственности за содеянное и даже не смягчает вины. Ведь на самом деле Химсад имела возможность отказать братьям в их желании выдать ее замуж за князя. Ей достаточно было заявить свое несогласие. «Разве вы не знаете, что ваше слово в этом деле не может быть последним», – сказала она младшему брату, который говорил с ней от имени всех братьев, всей семьи. Но правом этим она воспользовалась лишь во второй раз с тем, чтобы лично дать согласие князю и продиктовать ему свои условия.

Не уменьшает ответственности и то, что умыкание произошло по настоянию девушки. Этот факт делает молодых людей в глазах народного, а, главное, собственного правосудия сообщниками. Поэтому Татлеустэныко, говоря современным языком юриспруденции, сам избирает меру наказания для обоих – разлуку сроком на один год.

Любопытная деталь: он велит вывести коня не девушке, которая, попав в его гостиную, формально становится женой, а младшему брату. Таким образом Татлеустэныко, видимо, дает знать Химсад, что за ней остается право не принимать, если она того не хочет, избранного им наказания, например, вернувшись в тот же вечер в отчий дом.

И еще несколько слов следует сказать для завершения образа блюстителя Адыгэ Хабзэ – Татлеустэныко. Адыги, вероятно, всегда знали, что главной опасностью для их системы ценностей, образа жизни является, прежде всего, царизм, императорская безграничная власть. Именно этим объясняется их яростное сопротивление в войне. Но и царизм тоже не менее четко осознавал, какую взрывную опасность представляет для него новая мораль адыгов. Поэтому он и уничтожал дотла «французскую заразу» на Кавказе. На других территориях, например, в мусульманском Закавказье, в Средней Азии он вел себя значительно мягче.

Практически все современные девушки предпочли бы, несомненно, князя. И осуждать их за это не приходится. Богат, знатен, молод, умен, не дурен собой. Наверное, к тому же, доблестен и честен. А главное любит. О первых двух его достоинствах прямо говорится в сказании, об остальных – не упоминается, но если бы дело обстояло иначе, это непременно нашло бы отражение в тексте. Поэтому сделанный здесь акцент на то, кого предпочли бы современные девушки – это лишь оценка состояния нынешнего общества. Демократизм, тем более, Адыгагъэ, Адыгэ Хабзэ, по которым судила об избраннике Химсад, ныне просто не востребованы.

Ну и что, что князь «вошел, (к ней в девичью) сел, сложив ногу на ногу» (у адыгов эта поза считалась неприличной, даже вызывающей – А.Ш.)? Аристократы всегда любили подчеркнуть свое превосходство над людьми из простого сословия. Может быть, его поза – лишь ширма, за которой он прячет свое глубокое чувство к Химсад. Дальнейший разговор между молодыми людьми поставил все на свои места.

Ведь по большому счету князь тоже демократ. Он, например, несмотря на то, что не лишен своего положения, дополнительных сословных возможностей, не предпринимает никаких враждебных действий против своего соперника – Татлеустэныко (хотя это было бы естественно для любой другой литературы в мире даже демократического периода – А.Ш.).

Поэтому Химсад и не отказывает князю, желая проверить: может быть, ошиблась в нем. И вероятность такой ошибки как бы подтверждается в эпизоде встречи князя с односельчанами девушки, которые поют песню-плач о Татлеустэныко. Князь, как мы видим, великодушен и щедр с путниками, оказавшимися здесь проездом, он внимателен и участлив к ней. Правда, и тут действует он с какими-то едва заметными помарками. Например, дав путникам яловую откормленную овцу, проса и котел для приготовления пищи, он не смог не подчеркнуть: «А утром я найду котел здесь».

Не этого ждет от своего избранного девушка. Она, прожив в доме князя шесть-семь месяцев с выставленным ею условием, ждет от князя его выполнения. Главное ведь в испытании: для нее важно, чтобы князь оказался верен данному слову. А он, по-видимому, даже не понимает смысла своего обещания. И лишь увидев это, Химсад решается на окончательный выбор: едет на могилу к единственному мужчине, встретившемуся на ее пути, прощается с ним, а заодно и с собственной жизнью.

Если бы эта история рассказывала просто о трагической любви, то Химсад должна была бы покончить с собой сразу после гибели Татлеустэныко. Но этого не произошло, а значит, в нашей истории все-таки есть нечто, что более важно. Безысходная любовь – да, конечно, но что еще?

Или спросим себя иначе: что предопределило выбор девушки? Почему она предпочла Татлеустэныко? Что позволило ей заявить своему избраннику прямо: «Если так, в пятницу за мной приезжает князь, а ты забери меня в четверг. И закончим на этом»? Откуда берется в ней эта раскованность?

Думается, в разгадке этого феномена может сослужить свою службу все тот же фольклор, анализ его женских образов. Ведь он, фольклор, был адресован не только к мужской половине адыгского сообщества. И, скорей всего, не столько.

Первый женский образ нартского эпоса – Сэтэнай-Гуащэ [3: т. II, 21]. Она выступает и матерью Саусэрыко, самого доблестного рыцаря своей эпохи, и – практически во всех текстах – главой нартов. Эта женщина требовательна, а порой и деспотична так, что мужчины-герои, не смея ей перечить, предпочитают слать проклятия на ее голову за ее спиной. Другими словами, данный образ – типично матриархальный, и эта его черта особенно ясно проступает в ее партнерских отношениях с мужчиной.

Как мы помним, она увидела на берегу Кубани нартского пастуха, который понравился ей. Без тени робости или смущения, она ответила ему на знаки внимания. Пастух пустил «стрелу желания» на противоположный берег, которая вошла в камень, лежавший у ног Сэтэнай-Гуащэ. Женщина подхватила камень, завернула в ткань и забрала с собой. А через девять месяцев отнесла его – выросший и пылающий, кузнецу Тлепшу, который извлек изнутри младенца – Саусэрыко.

Во всей этой истории нас интересует не блестящий поэтический рассказ о «непорочном» зачатии главного героя нартского эпоса, а более прозаическая вещь: на месте нартского пастуха мог оказаться любой другой мужчина. То есть, выбор фактически определяла женщина, поскольку она являлась главным персонажем эпохи.

Не случайна и такая деталь: в разных списках этого сказания мы встречаем разные имена нартского пастуха. Закономерно и то, что Сэтэнай-Гуащэ стала матерью именно «железного» человека. Видимо, прачеркесский матриархат – это одновременно и мечта, в первую очередь женщин о сильных мужчинах, на которых они могли бы положиться. И характерная, возможно, национальная черта в том, что женщина находит такого мужчину в собственном сыне.

Следующий сюжет, который необходимо рассмотреть, связан с Акуандэ-Дахэ, непревзойденной нартской красавицей [3: т. III, 125-128]. В нем также фигурирует образ Сэтэнай-Гуащэ, но теперь матери или наставницы девушки. Сюжет можно начать с того, что Акондэ-Дахэ видит приближающегося доблестного Шэбатыныко, и, указывая на него, обращается к Сэтэнай-Гуащэ, чтобы та пригласила путника в гости. Главный аргумент при этом, он способен дать достойное продолжение нартского рода – нартскую кость.

Однако, выслушав вышедших к нему навстречу женщин, нарт выбивает шелковым кнутом рог с белым вином из рук Сэтэнай-Гуащэ, показывая таким образом, что ему некогда заниматься подобными шалостями, его ждут ратные дела.

Здесь также именно девушка является инициатором сближения между молодыми людьми, а отказ Шэбатыныко лишь иллюстрирует переходный период от матриархата к патриархату в нартском сообществе.

Третий сюжет показывает, как должно происходить становление мужчины среди нартов. Примером здесь может послужить эпизод из сказания о Чэчане сыне Чэчана [3: т. III, 245-282]. Этот герой мальчиком играл со своими сверстниками на улице. В азарте он причинил боль одному из партнеров, и тот в обиде бросил ему в лицо следующее: если ты так силен, то почему до сих пор не разыскал своего отца? Юноша, думавший, что отец его погиб, выпытывает у матери правду. Мать, уступает сыну и, как бы передавая ему отныне право старшинства, снаряжает юного витязя конем и доспехами мужа.

Данный эпизод замечателен именно с точки зрения этой демонстрации: мать, так считали нарты патриархальной эпохи, не должна ждать того, что ее сын, проведя ночь, например, с доступной женщиной, был бы назван мужчиной ею. Она сама это обязана сделать и судить ей нужно по способности сына на геройские поступки.

Последний сюжет – о верной жене – Адыиф [3: т. V, 156-163]. Данный образ говорит о прочном установлении патриархальных отношений в среде нартов. Адыиф всегда встречала мужа, как поздно он ни возвращался бы домой, и освещала ему дорогу своим рукавом. И муж неизменно с легкостью преодолевал узкий мост над обрывом – последнюю преграду на пути домой. И лишь однажды, обидевшись на бахвальство мужа, Адыиф не сделала этого. Герой погиб в ту же ночь, сорвавшись с кручи.

В анализе данного эпизода важно подчеркнуть то, что и с установлением верховенства мужчины в семье, обществе, женщина оставляет за собой свои позиции.

Говорится в сказании об Адыиф и о главном предназначении женщины – быть матерью. Поэтому после гибели мужа героиня встречает мужчину, от которого, наконец-то может иметь детей. И поэтому же у нартских (читайте, черкесских) женщин во все времена существовало свое Хасэ: Ны Хасэ – Хасэ матерей [3: т. V, 135].

В сохранении позиций женщин не последнюю роль играл и тот факт, что в нартском эпосе продолжают сосуществовать матриархальные и патриархальные, а по сути, демократические типы женских характеров. При том значении, которое имел эпос для повседневности, данное обстоятельство и стало своеобразным гарантом женских свобод с любой сменой исторических формаций в обществе.

И именно это стремление – беречь древние традиции сегодня, стать матерью нарта в свое время было, очевидно, сильнее безграничной любви Химсад к Татлеустэныко. Именно оно и побудило ее испытать князя, убедиться, ее ли порядка человек, который стремится быть рядом с ней.

В целом же данный анализ с помощью фольклорных произведений позволяет несколько иначе взглянуть на образ жизни в Черкесии – уже не через призму имперской российской исторической науки, а той, что получила возможность объективно судить о демократии лишь в недавнее время.

Литература:

1. Годы, спектакли, судьбы. – Майкоп, 1986. – С. 15-16.
2. Адыгэ тхыдэжъхэр. – Мыекъуапэ, 1993. – С. 325-331.
3. Нартхэр (Адыгэ эпос). Мыекъуапэ, 2017. Т. I – С. 95, Т. II – С. 21, Т. III, 125-128, Т. III, 245-282, Т. V, 156-163, Т. V, 135.
4. Бижев А.Х. Адыги Северо-Западного Кавказа и кризис Восточного вопроса в конце 20-х начале 30-х гг. XIX века. – Майкоп, 1994. – С. 140-165.

Вестник науки АРИГИ №12 (36) с. 167-173.
 (голосов: 1)
Опубликовал admin, 3-06-2018, 16:19. Просмотров: 199
Другие новости по теме:
Аслан Шаззо: Анализ некоторый произведений черкесского фольклора
Аслан Шаззо: О праве на материнство у черкесов, – по нартскому сказанию об ...
К каким далям приводят этимологические вешки легендарного нартского имени « ...
Аслан Шаззо: Нужно ли нынешней черкесской молодежи идти во власть
Аслан Шаззо: Как верная Адыиф стала женой Саусоруко