Архив сайта
Февраль 2020 (21)
Январь 2020 (31)
Декабрь 2019 (31)
Ноябрь 2019 (30)
Октябрь 2019 (31)
Сентябрь 2019 (30)
Календарь
«    Февраль 2020    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Тема любви в раннем творчестве Асфара Куека


Аннотация. В данной статье анализируются ранние рассказы с любовной тематикой адыгского писателя Асфара Куёка. Выдвигается метафорическая концепция о чувстве любви как кавказском танце, захватывающем и благородном. Для доказательства концепции рассматриваются истории о первых романтических чувствах, обычай умыкания невест, а также фольклорные мотивы – сказание о дочери Хаджибея, сказание о светлолокотной Адыиф. Кроме того, делается акцент на художественных приемах, умело используемых А. Куёком в своих произведениях, таких как символичность, метафоричность, детализация, продолжение рассказа и прочих.

Ключевые слова: любовь как танец, авторское решение, мастерство писателя, символика, обычай умыкания невест, нравственная проблематика, романтика отношений, метафоричность, традиции, нартская красавица Адыиф.


Love theme in Asfar Kuek’s early creation works


Abstract. Adyghe writer Asfar Kuek’s early love-theme stories are analyzed. A metaphorical conception about feeling of love as a Caucasian noble dance is proposed. Stories about first romantic feelings, a custom of stealing a bride as well as folklore myths as a legend about Khadjibey’s daughter and a legend about fair-haired Adyif are observed to prove the conception. Art methods which are masterly used by A. Kuek in his works such as symbolism, metaphors, details and story duration are noted as well.

Keywords: love as a dance, author’s idea, writer’s skill, symbolism, a custom of a bride stealing, moral problems issues, romance relationship, , metaphorical
issues, traditions, Nart beauty Adyif.


Любовь по-кавказски, или Танцы о любви, – О.А. Вахитова





























Конечно, любовь бывает разной: окрыляющей, ослепляющей, одухотворяющей – ранящей, мучительной, несчастной – яркой, горячей, взрывной – томительной, запретной, искушающей – первой, искренней, преданной… По-разному ее показывали и продолжают показывать художники, ведь она вечна. Вспомним Ивана Бунина, который считал, что любви нужно служить, но ее убивает брак. Или Александра Куприна, в творчестве которого любовь – самопожертвование. Вспомним Бориса Пастернака, да мало ли кого еще можно вспомнить…

В творчестве адыгского писателя Асфара Куека любовь – это кавказский танец: стремительный, захватывающий и благородный.

Так, например, повесть «Дубовый листок» (1974) о первых светлых чувствах студентов Суры и Асхада. Первые волнения, первые переживания, наполненные искренностью и невинностью, нежностью и наивностью, боязнью обидеть другого, задеть за живое, не оправдать ожиданий. Два любящих сердца, увы, не смогли соединиться, но сохранили тонкую чувственную нить во времени и расстоянии, воплотившуюся в воспоминаниях, письмах, двух сохранившихся листочках дуба.

Легко и символично автор развертывает перед читателем в ходе повествования и картину рокового танцевального вечера, с гармонистом, хатияко, любимыми танцами – исламеем, загатлятом, уджем. Там и решается судьба главной героини в танце-поединке за ее сердце, где главный приз достается ей самой. Именно приз, а не любовь. Восхищенные возгласы, влюбленные взгляды, перешептывания за спиной – все имеет место быть, но это далеко не то, чем хочется обладать молодой девушке с открытым для чувств сердцем. Казалось бы, вот она, любовь, рядом, только протяни руку, но…действия скованы недосказанностью, и первое чувство ускользает, как осенние листья в порыве слабого ветра, улетучивается, оставляя лишь воспоминания. Долгие, светлые, мучительно-сладостные воспоминания.

Именно для того, чтобы избавить от них героя, Асфар Куек приходит к неожиданному авторскому решению – дописать продолжение повести в хронологическом срезе. Развязка любовной драмы, затянувшейся на сорок лет, потрясает мудростью мысли: Асхад, главный герой, сжигает бережно хранимые и бесконечно дорогие сердцу письма Суры. Нет, не вычеркивает из сердца (рукописи, как известно, не горят), просто переводит их в другое физическое состояние – пепел. «Кто знает, – размышляет художник, – может на местах, где сгорели воспоминания и ветер донес пепел нашей любви, вырастут прекрасные цветы, которые непременно влюбленный сорвет для своей любимой…». И здесь уже в вихре танца именно ветер разносит пепел любви, который в творчестве автора часто генерирует динамику сюжетов и событий.

Мастерство писателя проявляется и в логике повествования, и в форме его представления. К примеру, обращает на себя внимание рефрен: «Красивая она была, девушка Сура» – он в начале рассказа, в конце и в эпилогах через десять и сорок лет. Рефрен здесь – не просто художественное средство выразительности, рефрен – носитель некой миссии: им как будто закрывается круг зажигательного кавказского танца, танца горячей любви, им же заканчивается и очередной прожитый жизненный цикл героя.

Однако, удивительное дело: танец любви закончился, а музыка жизни звучит. Этой музыке вторят образы ветра, дуба и неба, сквозной нитью пронизывающие не только повесть «Дубовый листок», но, пожалуй, все творчество Асфара Куека. Практически в каждой из семи глав повести присутствует и ветер, и дуб, и небо. Они переплетаются между собой, образуя не столько художественный фон, сколько предвещая развитие сюжетной линии. Вот ветер «теснит грудь, лохматит волосы, выдавливает из глаз слезы» [1: 8], вот он «обдувает лицо и грудь освежающей прохладой» [там же], а вот уже и «бушует, мечется и цепляется ко всему», «хозяйничает во дворе, бросается на деревья, срывая безжалостно желтые листья» [1: 29]. Ветер – символ перемен, но эти перемены не сулят героям положительного исхода, словно все предопределено заранее.

Небо. Какую удивительную метафору находит автор: «сквозь… облака проглядывают голубые глаза неба» [1: 9]. Случайно ли, что голубые глаза и у возлюбленной Суры? А эта примета о развернутом небе, которое удается увидеть только добрым людям? «Небо раскрывается и блестит в необыкновенной красоте. Изумрудно-синее. Потом оно снова быстро закрывается…» [1: 18]. В очередной раз возвращаешься к рефрену о красивой девушке Суре. Любовь к ней и была, видимо, этим развернутым небом: удивительно прекрасным и еле уловимым мигом, оставившим в памяти неизгладимый след.

Дерево у Асфара Куека традиционно выступает символом жизни, обновления. Но далеко не каждое дерево, а только «доброе»: «Твердые породы, особенно дуб, бук, ясень, фруктовые деревья считались добрыми и приносящими человеку пользу» [1: 19]. По мифопоэтике адыгов, дерево для строительства дома нужно выбирать сердцем и обязательно из доброго, энергетически несущего позитив дерева, а кто, если не женщина, сделает это лучше? Поэтому помимо Суры и других студенток, здесь есть образ женщины – хранительницы очага Фиж, супруги Тлимафа, в доме которых квартирует наш герой. Сцена похода в лес в рассказе тоже неслучайна: тут и диалог двух поколений, и передача культурного и социального опыта, и философские размышления. Дуб – особо почитаемое предками дерево, именно поэтому герои в лесу останавливаются для отдыха под дубом, именно поэтому объяснение Суры и Ахмеда происходит тоже под дубом. Отголоском драматичной истории молчаливо звучит дубовый листок, давший название повести.

Произведение насыщено деталями, как насыщена и сама жизнь: притчи, приметы, поговорки, сон главного героя, письмо разочарованной влюбленной девушки, песни, танцы – калейдоскопом крутятся перед глазами читателя, но не обременяют картинками, наоборот, раскрываются в полноте красок. Цветовая гамма рассказа представлена светлой и яркой палитрой. Самые темные цвета – серый («серые облака»), коричневый («каштановые вьющиеся волосы»). Потому что любовь не может быть темным пятном. Любовь – это свет, это лучи, это птица. Пусть даже «с обрезанными крыльями».

В противовес многострадальной любви Суры и Асхада четкими, ясными и яркими штрихами прорисовано чувство уже упомянутой супружеской пары – Фиж и Тлимафа. «Как счастливо они живут! Подшучивают друг над другом, словно только вчера поженились. Вот что значит согласие! Тлимаф как-то сказал мне: «У меня семеро детей, но если бы пришлось выбирать, пусть Аллах не допустит этого, я бы предпочел всем свою старуху». То же самое я слышал и от Фиж. Как же нужно любить человека, чтобы предпочесть его своим детям!» [1: 31]. Действительно, здесь сила любви огромна, жертвенна и всемогуща, иначе как объяснить такой неоднозначный выбор между супругом и детьми?

В другой повести «Три дня из жизни чылэ» (1990) читатель сталкивается с обычаем умыкания невест, из глубины веков идущим. Конечно, автору пройти мимо данной темы нельзя, так как это некий отличительный момент в культуре многих кавказских народов.

Сюжет банальный – девушку Саиду против ее воли умыкает соседский племянник Мадин с помощью друзей Адама и Юры. По обычаю в течение трех дней родственники двух сторон должны договориться о союзе. Но как можно выйти замуж за противного и наглого Мадина, взявшего ее силой, если сердце принадлежит Исламу, который проходит службу в армии и на днях вернется?

Рассказ силен нравственной проблематикой. Как хрупкой девушке, воспитанной по законам Адыгэ Хабзэ, противостоять натиску группы взрослых людей, отстаивающих совсем не ее интересы?

Как жить и смотреть в глаза близким, если тебя обесчестили, надругались, опорочили и ты стала причиной душевной боли для родителей, и без того ослабленных здоровьем?

Как расстаться с мечтой о счастье с любимым, казавшейся уже такой близкой?

Как отказать молочной матери – соседке, выкормившей тебя и принимавшей непосредственное участие в воспитании? Потому что, если тебя хоть раз накормила своим грудным молоком женщина, она становится тоже матерью.

Как этой самой соседке идти просить за нерадивого племянника, если она сама оказалась между двух огней: счастье девушки, к которой относилась как к дочери, – с одной стороны, и отношения с родным братом, поставившим ультиматум, – с другой?

Боль переживаний главной героини усиливается вставной новеллой –сказанием о судьбе дочери Хаджибея. И это тоже большая находка автора. Историю рассказывает Щарифа, молочная мать и соседка главной героини, которой далеко не случайно отведена непростая миссия сглаживания случившегося конфликта.

На жизненном пути дочери Хаджибея было много горьких испытаний, но та справлялась с ними достойно: наглая ложь соседа, изгнание из родного дома, жизнь в лесу, домогательства и ложь раба, убившего ее маленького ребенка, девять лет жизни безызвестной пастушкой – все это удалось вынести хрупкой, гордой и сильной женщине, отчаявшейся, но не прогнувшейся, пролившей реки горючих слез, но оставшейся верной самой себе.

Щарифа утверждала, что историю поведала ее бабушка, похоронившая, в свою очередь, мужа и трех сыновей на войне, и еще двух детей воспитавшая самостоятельно. Мудрость и философия бабушки, вынесшей тоже нелегкое бремя, заключалась в словах: «Не думай, что самое большое горе у тебя, не гневи Бога. Он может наслать тебе такие испытания, по сравнению с которыми твои сегодняшние беды покажутся никчемными» [2: 60].

Так, читатель наблюдает за разрешением, казалось бы, тупикового конфликта, разрешением без привлечения органов власти, без кровопролития и самосуда. По-женски тихо, мудро, нужными словами, уместной слезой, привлекая многовековой опыт предков, включая фольклор, Щарифа уговаривает Саиду на компромисс, а вместе с ней и непримиримого читателя. Остается лишь чувство сожаления героине, но осадок трагичности и несправедливости судьбы умело стирается автором: «Так устроена жизнь: в одну подводу запряжены печаль и радость. Нет бесконечного горя и вечной радости. Сегодня лошадь печали вырвалась вперед, но завтра, завтра белый конь радости постучит копытами у порога красавицы» [2: 96].

Рассказ красиво оформлен национальными рамками: обычай умыкания невест, разрешение конфликта женщиной (не стариками-аксакалами с их вековой мудростью, а именно женщиной, которой со времен матери нартов Сэтэней отдавалось должное почтение и повиновение). Вставка фольклорной новеллы как дань уважения народной культуре и перенятие скопленного опыта, и, конечно, неписаные законы Адыгэ Хабзэ, читаемые в характерах, диалогах и поведении героев. В произведении нет ничего лишнего и ничего недостающего: тема, сюжет, композиция, стилистический фон – все имеет смысловое и идейное единство.

Возвращаясь к нашей концепции о любви как о танце, мы видим, что и этот рассказ Асфара Куека органично вписывается в нее, несмотря на то, что непосредственно танца в ходе повествования нет. Тем не менее, сам рассказ и есть танец вокруг невесты. Невеселый, но необходимый для продолжения рода и жизни танец.

Мысль о том, что счастливые пары идут лишь фоном в произведениях писателя, а на первом плане неудачная любовь развенчивает рассказ «Летние дожди» (1973). В основе сюжета привычная уже искренняя романтичная любовь студентов Аслана и Минсуры. Только здесь на суд читателя выносится некое предощущение великого чувства: герои словно гадают, точно ли это с ними случилось – «невысказанная тайна», «что-то необъяснимо волнующее и все-таки неосознанное до конца» [3: 272].

Чтобы развеять недосказанность, сама жизнь через драматические испытания показывает героям искренность их чувств. И здесь, как и в повести «Дубовый листок» ветер снова выступает символом перемен, ожидания непонятной тревоги. «Этот ветер напоминал ему тот, который буйствовал в тот вечер, когда с ним случилось несчастье: мелкой дрожью тонких веток, шелестом трав и листьев, сумраком, окутывавшим незаметно землю…» [3: 280-281].

Аслан, спасая мальчишку, становится жертвой дорожно-транспортного происшествия и попадает в реанимацию, а Минсура не может совладать со своими чувствами на пути к больнице, но здесь на помощь ей приходят тот же ветер и небо: «Она посмотрела в небо с мольбой к Богу, и ей показалось, что и небо бежит с ней. Ветер разорвал в клочья черные тучи, и серые глаза неба смотрели участливо на нее сквозь окна туч…» Родители Аслана принимают ее тепло, как возлюбленную их сына. «Твоя дорога – моя дорога» [3: 285], – слова Минсуры звучат заключительным торжественным аккордом в каламбуре мыслей и трогательных ощущений.

Сюжет рассказа является одним из средств, которым пользуется автор для достижения цели – показать трепещущие чувства, состояние душ героев, застигнутых любовью. Романтика отношений влюбленных созвучна их душевному состоянию: «пряди волос… словно струящиеся воды русого водопада», «ее пальцы утонули в его широкой ладони, и он нежно сжал их», «он увидел полные слез глаза. Она закрыла их, девичья тоска прозрачными бусинками рассыпалась по его руке. Ему показалось, что они прожгли его насквозь…» [3: 273] и пр.

Авторская концепция отсылает нас к метафоричному названию произведения и ненавязчиво заставляет провести параллель между летним дождем и любовью. Как теплая приятная вода капает на тебя с неба, даря совсем иные ощущения, с которыми не встретишься в других обстоятельствах, так любовь приходит в твою жизнь, не спрашиваясь («любовь не лошадь, ее не повернешь, куда тебе хочется» [3: 277], но погружая с головой в сладковато-вязкий омут чарующих отношений. «Что бояться дождя, который несет земле долгожданную влагу и изобилие?» [3: 278] – задается вопросом художник и после некоторых наблюдений констатирует: «А теплый летний дождь раскрыл свои светлые крылья и связал серебряными нитями небо и землю. Шел дождь, шел под ним счастливый человек, которого ждала любимая…» [3: 285].

Есть в рассказе и танцы на перроне вокзала, где Аслан танцует, как «птица со сломанным крылом» (излюбленная авторская метафора), поскольку его сердце ранено, ведь любовь им воспринимается как танец сердца. А как известно танцы свидетельствуют о характере национального космоса и, естественно, танцы в творчестве Асфара Куека выражают ментальность адыгского народа. Паритет мужского и женского начал в адыгских танцах, особенно в танце исламей символизирует танец орла и орлицы. Вот как описывает этот танец прекрасный знаток адыгского фольклора и национального искусства Нальбий Куек. «Плавно приподняв левую руку на уровень груди, он (юноша – О.В.) отвел ее, сгибая кисть книзу, и словно очерчивая пути для предстоящего действа, кинул взгляд от девушки по кругу. Девушка сверкнула черными глазами… она была готова взлететь… Два сердца продолжают свою беседу… но торопливостью движений не опережай красоту полета сердца; твои ноги – быстрый и ровный бег, повторяющий течение сверкающих речных струй, рвущихся на простор реки; разве у тебя нет крыльев, если Всевышний наделил тебя сердцем?.. Чего может желать сердце, если ты растворен в воздухе, в водах, в свете, в просторах?» [5: 265].

Есть в рассказе Асфара Куека также деревья-великаны, горные хребты, сменяющиеся пейзажи, небо, река, музыка ветра – словом, все то, что составляет атмосферу куековских произведений. Традиционный фоновый образ счастливой семейной пары тоже есть, только не вырисован детально, как в предыдущих рассказах, а лишь намечен штрихами – это родители Аслана. Штрихами обозначен и образ женщины – хранительницы очага (мама Аслана).

Надо заметить, что именно образу хранительницы очага автором уделяется огромное внимание. Опять же, это и дань культурно-бытовому опыту предыдущих поколений, и дань системе нравственных ценностей и ориентиров, пожалуй, не только адыгского общества, но и славянского в том числе. Уж очень напоминает поведение таких адыгских женщин, как Фиж и Щарифа, образ жизни женщины – «большухи» в славянской семейной иерархии. Большуха – та, которая старшая, большая, которая ведет хозяйство, ведает всеми семейными делами и на которой ответственность за всех молодых рода. Фиж ответственно и интуитивно определяет деревья для постройки дома, Щарифа вынуждена искать компромисс в деле умыкнутой невесты. А Большуха умело ведет свою большую семью по жизни. Образы таких женщин в русской литературе мы можем найти в произведениях М. Горького, Н. Островского, М. Шолохова и других.

Пожалуй, нужно согласиться, что каждая история о любви у писателя – это новый захватывающий и зрелищный танец, где динамика движений сменяется статикой восприятия, где энергетика танцоров подхлестывает внимание зрителей, а умелый хатияко отлично знает свою работу.

Таким образом, уже в раннем творчестве Асфара Куека на примере рассказов с любовной тематикой можно наблюдать оригинальную творческую манеру писателя, базирующуюся на традициях и опыте поколений. Пропуская накопленное через себя, обогащая личными наблюдениями и находками, он трансформирует багаж знаний и щедро делится им на страницах своих произведений.

Тем не менее, что-то есть недосказанное писателем, или недописанное. Конечно, в более зрелые годы его взгляд больше обращен к судьбоносным проблемам своего народа, адыгских соотечественников, разбросанных по всему миру, сохранению и возвращению интеллектуального и духовного богатства диаспоры домой, на Родину, но тема любви никогда не угасала в творчестве. В большей степени она проявлялась в поэзии, а также в исследовании адыгского фольклора, компоненты которого Асфар Куек так умело вводит в ткань своего повествования, например, уже упоминавшееся сказание о дочери Хаджибея в рассказе «Три дня из жизни чылэ».

Вот интересное повествование о нартской красавице светлолокотной Адыиф, впервые познавшей сладостное чувство, что такое быть женщиной, от «солнечного» нартского героя Саусэрука. Все, кто соприкасался с адыгским нартским эпосом, знают, что Адыиф умела излучать свет, по которому ее муж Псэпыт находил дорогу домой после набегов, а перекинутый ею через реку полотняный мост служил ему переправой. Псэпыт был храбрым и отважным нартом, но у него были свои недостатки. Так, он не мог совершать мужское-женское дело, а когда у нее возникали желания, он заставлял ее бить себя колючкой между ног, поэтому Адыиф жила в заточении в высокой башне на берегу реки Инджыдж, чтобы никто кроме мужа не мог добраться к ней. Псэпыт был еще и тщеславен. Решив однажды доказать жене, что он один, без ее помощи в состоянии пригнать табун лошадей, герой погибает в мутных водах разлившейся реки.

Естественно, как требовал того обычай, Адыиф оплакала своего супруга и воздвигла над его телом курган. Именно тут повстречался ей Саусэрук и предложил, будучи истинным мужчиной, свою помощь. Она, конечно, отказалась, но не отказала себе в удовольствии проверить, достойный ли муж обратился к ней. Когда Саусэрук поехал дальше, бог неба Уашхо по просьбе Адыиф превратил ясный день в ненастье, а река вышла из берегов. Саусэрук вернулся, объясняя красавице свой поступок тем, что не мог оставить беспомощную девушку на холме в такое ненастье. Он укрыл Адыиф своей буркой, и тотчас гром перестал греметь, молния сверкать, дождь прекратился, а ночь превратилась в ясный день. Везде расцвели цветы, только на холме, где был похоронен Псэпыт ни одна травинка не проклюнулась.

«Не видишь, – спрашивает Адыиф Саусэрука, – земля кругом расцвела, радуясь жизни, и только на этом черном кургане не взошло ни одной травинки, почему так случилось?». «Тот, кто лежит под этим курганом, не знал пламенной любви, поэтому курган остался голым», – ответил нарт. «Тот, кто лежит под этим курганом, был моим мужем. Я его любила, и он меня любил». «Хоть ты его любила, он тебя не любил, иначе курган покрылся бы цветами», – сказал нарт.

Саусэрук и Адыиф под буркой воспламенили друг к другу, и тут впервые Адыиф познала сладкое ощущение быть женщиной. Возмущенная тем, что муж ее не любил и обманывал, Адыиф начала разгребать курган, но Саусэрук остановил ее. «Пусть этот злополучный черный курган останется на земле позором тех людей, кто жил только для себя, и тем, у кого не было горячей любви в жизни!» – сказал Саусэрук [4: т. V, 183].

Так тема любви разворачивается перед читателем уже с другой стороны, направленной к физиологии, но не пошлой, а обуславливающей характер происходящих событий. Идея по-прежнему остается высокой – любовь дарует жизнь и смысл всему живому, а нелюбовь уродует существование и ведет к гибели. Грустный танец любви исполняет здесь Адыиф, так искренне и глубоко по-женски действующая, вызывающая сочувствие и одобрение читателей.

Опираясь на нашу метафору о любви как танце, можно смело утверждать, что поднятая тема в творчестве адыгского автора Асфара Куека имеет ряд характерных национальных особенностей, проявленных в жанровом разнообразии и многоплановом освещении.

Литература:

1. Куёк А.С. Дубовый листок // Танцы на рассвете. Повести, рассказы, эссе. Адыг. респ. кн. изд-во. – Майкоп, 2007.
2. Куёк А.С. Три дня из жизни чылэ. // Танцы на рассвете. Повести, рассказы, эссе. Адыг. респ. кн. изд-во. – Майкоп, 2007.
3. Куёк А.С. Летние дожди // Танцы на рассвете. Повести, рассказы, эссе. Адыг. респ. кн. изд-во. – Майкоп, 2007.
4. Нартхэр. Адыгэ эпос: томибл хъурэ текст угъоигъэхэр зэфэзыхьысыжьыхи зэхэзгъэуцуагьэхэр, ублэпIэ очеркымрэ комментариехэмрэ зытхыгъэр А. ХьэдэгъалI. / Нарты. Адыгский эпос: в 7 т. сост., вступ. ст. А.М. Гадагатля. – Майкоп, 1968-1971.
5. Куёк Н.Ю. Вино мертвых. – Майкоп, 2002. – 296 с.


Вестник науки АРИГИ №20 (44) с. 58-64.
 (голосов: 0)
Опубликовал admin, 18-12-2019, 20:46. Просмотров: 204
Другие новости по теме:
А.С. Куек: Олицетворение света и Луны в нартских сказаниях
Фатимет Хуако: «Вечные» темы и их новаторское воплощение – в «Черной горе» ...
Книга «Золотая роса» Асфара Куека выдвинута на соискание госпремии Адыгеи
Аслан Шаззо: Как верная Адыиф стала женой Саусоруко
Аслан Шаззо: О праве на материнство у черкесов, – по нартскому сказанию об ...